Неточные совпадения
Принялся я было за неподслащенную наливку, но от нее
болела у меня голова; да признаюсь, побоялся я сделаться пьяницею с горя, т. е. самым
горьким пьяницею, чему примеров множество видел я в нашем уезде.
Самгин пошел, держась близко к заборам и плетням, ощущая сожаление, что у него нет палки, трости. Его пошатывало, все еще кружилась голова, мучила
горькая сухость во рту и резкая
боль в глазах.
Поэт, нашедший слово и голос для этой
боли, был слишком горд, чтобы притворяться, чтоб страдать для рукоплесканий; напротив, он часто
горькую мысль свою высказывал с таким юмором, что добрые люди помирали со смеха.
К полудню приехали становой и писарь, с ними явился и наш сельский священник,
горький пьяница и старый старик. Они освидетельствовали тело, взяли допросы и сели в зале писать. Поп, ничего не писавший и ничего не читавший, надел на нос большие серебряные очки и сидел молча, вздыхая, зевая и крестя рот, потом вдруг обратился к старосте и, сделавши движение, как будто нестерпимо
болит поясница, спросил его...
От нее
болею, от нее
горькие мои недуги.
Попросите их Христом Богом —
поболели бы сердцем по
горьком, несчастном житье моем.
Не о том Манефа заботится, не о том сокрушается, что придется перед Москвой ответ держать, зачем допустила жившего под ее кровом рогожского посла погибнуть в пламени; не гнева Патапа Максимыча страшится, не
горький, истомный плач безнадежного отчаяния Аксиньи Захаровны смущает ее —
болит она сердцем, сокрушается по Фленушке…
Молоденькая грациозная девушка с ласковыми, смеющимися глазами — княжна Несвицкая, — какою он ее видел более десяти лет тому назад, стояла перед ним, и этот дивный образ, потерянный им навсегда, заставил его проливать
горькие слезы, как бешеного в бессильной злобе метаться по кровати, до крови закусывать себе ногти, чтобы физическою
болью заглушить нравственную.
Потом — возвращение на родину, отравленная, опустошенная жизнь, мелкая возня, мелкие хлопоты, раскаяние
горькое и бесплодное и столь же бесплодное и
горькое забвение — наказание не явное, но ежеминутное и постоянное, как незначительная, но неизлечимая
боль, уплата по копейке долга, которого и сосчитать нельзя…
Чай, выпитый мною в последний вечер в отцовском доме, показался мне
горьким и невкусным. Я не дотронулась ни до ужина, ни до вина. Потом, ссылаясь на головную
боль, я попросила позволения выйти из-за стола.
Иногда ему сдавалось, что он собственный труп везет, и лишь пробегавшие изредка
горькие судороги неизлечимой душевной
боли напоминали ему, что он еще носится с жизнью.
Не одна 30-летняя вдова рыдала у ног его, не одна богатая барыня сыпала золотом, чтоб получить одну его улыбку… в столице, на пышных праздниках, Юрий с злобною радостью старался ссорить своих красавиц, и потом, когда он замечал, что одна из них начинала изнемогать под бременем насмешек, он подходил, склонялся к ней с этой небрежной ловкостью самодовольного юноши, говорил, улыбался… и все ее соперницы бледнели… о как Юрий забавлялся сею тайной, но убивственной войною! но что ему осталось от всего этого? — воспоминания? — да, но какие?
горькие, обманчивые, подобно плодам, растущим на берегах Мертвого моря, которые, блистая румяной корою, таят под нею пепел, сухой горячий пепел! и ныне сердце Юрия всякий раз при мысли об Ольге, как трескучий факел, окропленный водою, с усилием и
болью разгоралось; неровно, порывисто оно билось в груди его, как ягненок под ножом жертвоприносителя.
— А тут очень
болит! — сказала она, в свою очередь, с
горькою улыбкой.
Улыбка исчезла как по приказу, и на место ее какое-то
горькое чувство, как будто невольно, через силу пробивавшееся из сердца, чувство, которого не в человеческих силах было скрыть, несмотря ни на какое великодушное усилие, искривило его губы, какая-то судорожная
боль нагнала морщины на лоб его и сдавила ему брови.
Когда чиновник очнулся,
боли он нигде не чувствовал, но колена у него тряслись еще от страха; он встал, облокотился на перилы канавы, стараясь придти в себя;
горькие думы овладели его сердцем, и с этой минуты перенес он всю ненависть, к какой его душа только была способна, с извозчиков на гнедых рысаков и белые султаны.
Луку Ивановича схватило за сердце. Ему сделалось гораздо
горче, чем он ожидал, от мысли, что, быть может, завтра этой кривоногой девочки не будет здесь. А давно ли он ее призрел еще грудную, красную, болезненную, с коклюшем, нанимал кормилицу, когда мать
заболела, давал денег на пеленки, на кофточки, на баветки, часто сам водил ее на помочах и заставлял ее повторять те слова, какие уже давались ее шепелявому детскому языку.
Под отрывистую болтовню извозчика седок продолжал свою думу… Ему куда как не хотелось домой; но больше некуда было деваться. Эта встреча в клубе как-то особенно его раздразнила. Приехал он туда, переполненный всей преснотой, всей тяжестью своего житья, и точно будто кто поднес к его губам один благоуханный край дорогой чаши, поднес и отнял. А в душе оставил
горький до
боли осадок.
— Странно, что
горькие истины ты говоришь, только когда у тебя печень
болит.